-- Я тебе удивляюсь,-- сказал Водичка, входя вслед за
Швейком в переднюю.-- Как это ты можешь со всяким дерьмом
разговаривать?
Закрыв за собой дверь, они остановились в передней. Швейк
заметил:
-- Хорошая обстановка. У вешалки даже два зонтика, а вон
тот образ Иисуса Христа тоже неплох.
Из комнаты, откуда доносился звон ложек и тарелок, опять
вышла прислуга и сказала Швейку:
-- Frau ist gesagt, dass Sie hat ka Zeit, wenn was ist,
dass mir geben und sagen / Барыня сказала, что у нее нет
времени; если что-нибудь нужно, передайте мне (нем.)/.
-- Also,-- торжественно сказал Швейк,-- der Frau ein
Brief, aber halten Kuschen /Письмо для барыни, но держите язык
за зубами (нем.)/.-- Он вынул письмо поручика Лукаша.-- Ich,--
сказал он, указывая на себя пальцем,-- Antwort warten hier in
die Vorzimmer /Я подожду ответа здесь, в передней (нем.)/.
-- Что же ты не сядешь? -- сказал Водичка, уже сидевший на
стуле у стены.-- Вон стул. Стоит, точно нищий. Не унижайся
перед этим мадьяром. Будет еще с ним канитель, вот увидишь, но
я, брат, его ка-ак хрясну...
-- Послушай-ка,-- спросил он после небольшой паузы,-- где
это ты по-немецки научился?
-- Самоучка,-- ответил Швейк.
Опять наступила тишина. Внезапно из комнаты, куда прислуга
отнесла письмо, послышался ужасный крик и шум. Что-то тяжелое с
силой полетело на пол, потом можно было ясно различить звон
разбиваемых тарелок и стаканов, сквозь который слышался рев:
"Baszom az anyat, baszom az istenet, baszom a Kristus Mariat,
baszom az atyadot, baszom a vilagot!" / Венгерская площадная
ругань./
Двери распахнулись, и в переднюю влетел господин во цвете
лет с подвязанной салфеткой, размахивая письмом.
Старый сапер сидел ближе, и взбешенный господин накинулся
сперва на него:
-- Was soll das heissen, wo ist der verfluchter Keri,
welcher dieses Brief gebracht hat? / Что это должно значить?
Где этот проклятый негодяй, который принес письмо? (нем.)/
-- Полегче,-- остановил его Водичка, подымаясь со стула.--
Особенно-то не разоряйся, а то вылетишь. Если хочешь знать, кто
принес письмо, так спроси у товарища. Да говори с ним
поаккуратнее, а то очутишься за дверью в два счета.
Теперь пришла очередь Швейка убедиться в красноречии
взбешенного господина с салфеткой на шее, который, путая от
ярости слова, начал кричать, что они только что сели обедать.
-- Мы слышали, что вы обедаете,-- на ломаном немецком
языке согласился с ним Швейк и прибавил по-чешски: -- Мы тоже
было подумали, что напрасно отрываем вас от обеда.
-- Не унижайся,-- сказал Водичка.
Разъяренный господин, который так оживленно
жестикулировал, что его салфетка держалась уже только одним
концом, продолжал: он сначала подумал, что в письме речь идет о
предоставлении воинским частям помещения в этом доме,
принадлежащем его супруге.
-- Здесь бы поместилось порядочно войск,-- сказал Швейк.--
Но в письме об этом не говорилось, как вы, вероятно, уже успели
убедиться.
Господин схватился за голову и разразился потоком упреков.
Он сказал, что тоже был лейтенантом запаса и что он охотно
служил бы и теперь, но у него больные почки. В его время
офицерство не было до такой степени распущенно, чтобы нарушать
покой чужой семьи. Он пошлет это письмо в штаб полка, в военное
министерство, он опубликует его в газетах...
-- Сударь,-- с достоинством сказал Швейк,-- это письмо
написал я. Ich geschrieben, kein Oberleutnant /Я написал, не
обер-лейтенант (нем.)/. Подпись подделана. Unterschrift, Name,
falsch /Подпись, фамилия фальшивые (нем.)/. Мне ваша супруга
очень нравится. Ich liebe lhre Frau /Я люблю вашу жену (нем.)/.
Я влюблен в вашу жену по уши, как говорил Врхлицкий-- Kapitales
Frau / Капитальная женщина (нем.)/.
Разъяренный господин хотел броситься на стоявшего со
спокойным и довольным видом Швейка, но старый сапер Водичка,
следивший за каждым движением Каконя, подставил ему ножку,
вырвал у него из рук письмо, которым тот все время размахивал,
сунул в свой карман, и не успел господин Каконь опомниться, как
Водичка его сгреб, отнес к двери, открыл ее одной рукой, и в
следующий момент уже было слышно, как... что-то загремело вниз
по лестнице.
Случилось все это быстро, как в сказке, когда черт
приходит за человеком.
От разъяренного господина осталась лишь салфетка. Швейк ее
поднял и вежливо постучался в дверь комнаты, откуда пять минут
тому назад вышел господин Каконь и откуда теперь доносился
женский плач.
-- Принес вам салфеточку,-- деликатно сказал Швейк даме,
рыдавшей на софе.-- Как бы на нее не наступили... Мое почтение!
Щелкнув каблуками и взяв под козырек, он вышел. На
лестнице не было видно сколько-нибудь заметных следов борьбы.
По-видимому, все сошло, как и предполагал Водичка, совершенно
гладко. Только дальше, у ворот, Швейк нашел разорванный
крахмальный воротничок. Очевидно, когда господин Каконь в
отчаянии уцепился за ворота, чтобы его не вытащили на улицу,
здесь разыгрался последний акт этой трагедии.
Зато на улице было оживленно. Господина Каконя оттащили в
ворота напротив и отливали водой. А посреди улицы бился, как
лев, старый сапер Водичка с несколькими гонведами и гонведскими
гусарами, заступившимися за своего земляка. Он мастерски
отмахивался штыком на ремне, как цепом. Водичка был не один.
Плечом к плечу с ним дрались несколько солдат-чехов из
различных полков,-- солдаты как раз проходили мимо.
Швейк, как он позже утверждал, сам не знал, как очутился в
самой гуще и как в руках у него появилась трость какого-то
оторопевшего зеваки (тесака у Швейка не было).
Продолжалось это довольно долго, но всему прекрасному
приходит конец. Прибыл патруль полицейских и забрал всех.
Рядом с Водичкой шагал Швейк, неся палку, которую
начальник патруля признал corpus delicti / Вещественное
доказательство преступления (лат.)/.
Швейк шел с довольным видом, держа палку, как ружье, на
плече.
Старый сапер Водичка всю дорогу упрямо молчал. Только
входя на гауптвахту, он задумчиво сказал Швейку:
-- Говорил я, что ты мадьяров плохо знаешь!
